Говорят: «Нет ничего увлекательнее беспорядочного
подросткового секса». Правда ли это? Какое наслаждение является максимально
возможным? Вот настоящий вопрос, стоящий ответа.
Мы поспорили с Алекс о том, кто сможет коснуться более
сильного переживания – кто сможет достичь максимально острого ощущения
удовольствия, хотя бы на миг – и оставить его рецепт другим. К нашим услугам
было всё: секс, наркотики в любых комбинациях, садомазооборудование, ром,
солнце и закат.
Конечно, мы не сможем предъявить доказательств. Но
соревнование мотивирует нас, и мы поймём, кто выиграл.
Лето бесконечно, и в конце его мы хотим умереть. Школа
позади, а в будущем мы не станем яппи.
Каждый из нас был готов помочь другому – своим телом, своими
веществами.
Однако наш эксперимент пошёл совсем не так, как
планировалось. Всё началось с того, что ночью я услышал странный звук.
Я лежал на террасе и слушал шум волн. Было около 4 часов
ночи и магнитофон, который играл Жан Мишель Жара, давно замолк, но спать мне
совсем не хотелось. На меня навалилась глубокая ясность, и своим вниманием я
буквально осязал и волны, и тёмно-зелёные листья, и звёзды над крышей. И вот
тогда я впервые услышал этот звук. Как будто где-то вдалеке скрипнула калитка.
Звук этот зацепил меня тем, что он был не от сего мира. И
дело не в том, что я обкурился травы за последние дни или нюхал какую-то дрянь.
Звук не был глюком. Но он принципиально отличался от всего, что я когда-либо
слышал ранее. И при этом он был обычным звуком – я слышал много раз раньше, как
скрипела калитка. Всё же в нём было что-то, что полностью захватывало внимание
и мгновенно звало вдаль. Я не поддался. Но когда через несколько минут я
услышал его снова, уже более слабым, на грани чувствительности, я понял, что
сейчас или никогда. Я вскочил из постели (Алекс спала где-то в глубине дома) и
скользнул в сад. На улице было почти тепло и очень влажно. Тропики. Я подкрался
к калитке, которая, как мне казалось, скрипела. Хотя воздух был неподвижен,
калитка была приоткрыта, и её могла задеть пробегающая кошка. Я коснулся рукой
калитки, она скрипнула, но в этом скрипе не было ничего особенного. Обычный
звук. Можно было не повторять. Я пошёл назад и взглянул на небо. В россыпи
звёзд у одной сияющей точки на миг мне почудился тот же оттенок – не знаю, как
его назвать – далёкого скрипа. Конечно, он тут же исчез. Я не стал будить
Алекс, но утром ей всё рассказал. Она восприняла это с бешеным энтузиазмом, и
обещала ждать ночи вместе со мной, чтобы самой услышать этот звук.
Днём мы купались, трахались, затащили патефон в море и
пытались слушать пластинки под водой.
В какой-то момент к вечеру Алекс куда-то исчезла. Я начал
было беспокоится, что она пошла плавать пьяная и утонула, как вдруг на меня
навалился фантастический ужас. То есть я не просто стал за неё сильнее бояться.
Меня затопил беспредметный, чёрный как вода страх, мало имеющий отношение к
судьбе Алекс, да и моей. В нём не было градаций, поэтому его трудно описать, и
не было какого-либо личного беспокойства или бредовых идей, как на измене от
гаша. Он будто бы просто воспользовался исчезновением Алекс, чтобы возникнуть.
Он пришпилил меня, как бабочку иголкой, минут на пятнадцать, и также сам собой
растворился, а потом нашлась Алекс, и я рассказал ей про страшный страх.
Пока я рассказывал, я понял, что страх прямо связан с теми
вчерашними ощущениями – не в том смысле, что я сжёг себе мозги и теперь у меня
всегда будут странные переживания, – а в том, что сам этот страх, – я подобрал
нужное слово – был трансцендентен. Он не был переживанием, которое относилось к
чему-либо, или могло переживаться кем-либо в этом мире. Но при этом он не был
потусторонним в обычном смысле слова – мысль о призраках или демонах мне была
смешна. И дело было не в силе переживаний – далёкие звуки были на гране
слышимости, а ужас – за пределами шкалы интенсивности.
Потом мы ужинали, пили вино, и стало темно. И тогда Алекс
сказала: я тоже чувствую это ощущение. Я не знал и не мог узнать, что она
ощущает, но поверил ей. Мы решили, что сфера наших поисков должна сместиться –
не переживание высшей интенсивности, но поиск того, что значат эти загадочные
ощущения, которые посетили нас, и откуда они берутся.
Мы легли под плед. Руки скользили по рукам, тянулись к
ногам, увлекаясь собственным ритмом. Тела сами собой прижались друг к другу.
Потом мы стали тереться друг о друга, разгоняя огонь по жилам, обмениваясь
краткими поцелуями. Мне казалось, что я чувствую не только свои, но и ее
ощущения. Груди, волосы, снятый браслет.
Обниматься было очень приятно, и на заднем плане
присутствовала мысль, что именно так надо достигать самого приятного ощущения
на свете: только ещё больше изголодаться по друг другу, намешать крэка и
чего-нибудь ещё, а потом просто расслабится, ничего не измеряя. А может, также
можно достичь и трансцендентных ощущений?
Я с головой погрузился в блаженство, оно смыло мысли и
чувства, прошло огромным океанским валом над нами и превратилось в нежное
тонкое ощущение. Но ничего трансцендентного в нём не было. Это были космические
и одновременно глубоко земные переживания, но не более того.
Мы задремали, а посреди ночи проснулись и стали слушать
разные звуки, но ничего не услышали.
Дальше произошло вот что. Следующие несколько дней мы
занимались чем-то другим, и потом Алекс уехала к родителям. После того, как она
уехала, я на миг заметил трансцендентное ощущение в обложке журнала с
изображением красивого лица – когда я внимательно присмотрелся, лицо стало
просто лицом.
Я искусственно пытался вызвать эти ощущение, употребляя
галлюциногенные грибы. И действительно, мне казалось, что вот они, но потом я
понял, что это мне просто казалось. Псилоцибин расширил моё сознание вверх, и
небо стало сочным и сладким, как если бы
его можно было лизнуть. Но я понял, что невероятность переживаний не означает
их трансцендентальности.
Потом наступила долгая пора отсутствия. Мир стал более чем
обыкновенным. Я поступил в колледж. И вот однажды после попойки я снова это
ощутил – груда мусора и какой-то блевотины была абсолютно потусторонней.
Обыденность, доведённая до предела, становится трансцендентной, как замедленная
киносъёмка идущей толпы. Но настоящее иное нельзя вызвать никаким приёмом или
техническим трюком.
Ещё раз я уловил его в кусочке неба на закате, но был в этом
не уверен.
Я вывел следующие свойства «Оно», как я назвал источник этих
переживаний. Оно всегда другое и непредсказуемо. Оно всегда ускользает, оно не
подчиняется правилам. Оно недостижимо никакими методами и не имеет никакого
отношения к окружающей реальности.
Можно прожить чудесную жизнь, полную приключений, и никогда
с этим не столкнуться. В некотором смысле об этом намекали другие люди –
поэты-символисты, религиозные философы, но чужие слова для меня оставались
просто словами.
Другой подход был более рациональным – можно было
предположить, как я понял из чтения учебника по нейроанатомии, что
развивающийся мозг юноши создаёт больше нейрональных контактов, чем ему нужно
для практической деятельности, и некоторые теоретически возможные переживания
остаются не использованы для регистрации окружающей действительности. Таким
образом, иногда становятся возможны переживания, никак не связанные с внешней
реальностью, и, следовательно, потусторонние. По мере роста мозга ненужные
связи сгорают, и такие переживания больше не повторяются. Эта теория имела свою
логику, но, в общем, противоречила реальности. В проявлениях иного была своя
система, это не были просто сполохи сгорающих нейронов. Или мне так казалось.
Я чувствовал, как этого иного мне не хватает, и бесцельно
бродил по городу, стараясь уловить его в запахе, яркой краске или афише на
стене.
В какой-то момент до этого или после я это услышал –
поставил струю безымянную кассету с тяжёлым роком в магнитофон. И там в начале
была заставка – не хэвиметалл – а не знаю на чём сыгранное нечто, вызывающее у
меня образ древнего существа, живущего в пустыне, некого гигантского песчаного
краба, медленно выползающего из своей норы – и это всё рождало у меня представления
о бесконечно ином мире. Потом я куда-то эту кассету задевал, так и не узнав,
что это была за музыка – и как они могли догадаться!
Я начал рисовать – я пытался передать иное через
фантастические пейзажи с обратной перспективой – в которых каждая следующая
гора была выше предыдущей, и еще более странной, недостижимой и загадочной – и
так вплоть до бесконечности. Я читал Артюра Рэмбо и поэтов-символистов, но при
этом сам утрачивал веру в то, что на самом деле столкнулся с чем-то иным.
И так продолжалось до того дня, пока я не услышал The Hum.
Комментариев нет:
Отправить комментарий