Глава 6. Сны ---------------- Сны в ванне

Я редко сплю в ванне, но сейчас уснул, не боясь утонуть. Положил голову на бортик и задремал. Меня преследовали эротические фантазии. На самом деле секс, как и сон, трудно запомнить. Какой смысл в словах – «у меня была такая-то девушка», если я помню только два смутных образа из всей длинной ночи. Сильные переживания не удержать в памяти, она не воскрешает их, во всяком случае, моя. И даже если воскрешает, она инвертирует их смысл: то, что было в прошлом прекрасным, в момент воспоминания становится мучительно болезненным – как бы ни были точны воспоминания – просто от сознания, что этого сейчас нет.

Итак, я провалился в сон из каких-то смутных эротических фантазий, опосредованным вполне физическим возбуждением. Мой восставший член во сне превратился в колбаску, которую я почему-то крутил всё время в руках и хотел переложить со стола куда-то. Затем он стал поручнем перил, по которым я спускался, потом я вдруг встретил одну девушку, которая мне когда-то нравилась, а затем мы поссорились и расстались. Во сне не было и следа от нашей ссоры, и она рада была снова меня обнять. Каким-то неожиданным образом она взяла меня своими бёдрами за плечи – во мне возможны самые фантастические позы, – и я ощутил голубое тепло её тела. Я радовался, что мы снова вместе, но это было недолго, она должна была уходить; неумолимая сила влекла её от меня, какие-то люди, дела, обстоятельства, всё это превратилось в паровоз или в движущийся перрон, который увозил её от меня все дальше и дальше, и его никак нельзя было остановить.

Я вынырнул из сна буквально и почувствовал, что вода в ванной стала холоднее. Я вспомнил стихотворение Пастернака: «мне снилась осень в полусвете стёкл, друзья и ты в их шутовской гурьбе…»

Я подумал о том, что в каждом хорошем произведении искусства есть переход, когда вдруг краски сгущаются и ты понимаешь, что всё всерьёз. В середине песни «крылатые качели», например, когда выясняется, что детство кончилось, шар земной закрутился и дети разлетелись кто куда – и что дальше?

Но есть и другой момент, своего рода разрыв в ткани повествования – когда текст или музыка объявляет паузу, позволяя пережить читателю в этот миг бесконечность. Хорошее название у Павича: «Вечность и еще один день». Так вот, в одном исполнении Реквиема Моцарта, в третьей его части примерно, есть момент, когда стенание хора доходит до такой точки отчаяния, что за ней следует тишина, короткий миг, за который успеваешь пережить всё. И я был удивлён, когда услышал, что в другом исполнении этой космической паузы нет. Люди просто поют по нотам, что там написано, ничего не чувствуя, ничего не переживая.

Я понял, что пора вылезать из ванны.